29 марта, в пятое воскресенье Великого поста наша община собралась на Божественную литургию в храме преподобного Иова Почаевского.
После чтения Евангельского зачала о богаче и нищем Лазаре (Лк. 16:19–31), соответствующее смысловым акцентам Триоди постной, настоятель обратился к нам с пастырским словом, которое долго не отпускало сердце.
Мы слушали — и нам открылось нечто, чего мы прежде, быть может, не замечали в этой притче. Пост начинался для нас торжеством: в его первые дни Церковь праздновала память святых пророков, Моисея и богодухновенных писателей Ветхого Завета — тех, через кого многократно и многообразно Бог говорил к народу Своему прежде пришествия Сына. Мы пели им гимны, мы радовались о слове Господа, данном через них нам, мы готовы были благовестовать миру… И вот — пост стремится к концу, Страстная седмица стоит у порога, и снова звучит имя Моисея. Но теперь — иначе.
«Имут Моисея и пророки», — говорит Авраам богачу, взывающему из места мучений (Лк. 16:29). Не как похвалу — как приговор. Имеют — и не слышат. Имеют — и не исполняют. Настоятель остановился на этом слове с особым вниманием: «Мы чтим пророков в начале поста как светильников истины, — сказал он, — но притча задает нам безжалостный вопрос: а что мы сделали с тем светом откровения, который они нам передали от Бога?»
И нам открылось, что притча о Лазаре — это не о загробном воздаянии, не о потусторонней географии, как у Данте, но, в первую очередь, она о пропасти, которую человек созидает здесь, при жизни, — пропасти между собой и ближним, и тем самым — между собой и милостью Божией. «Между нами и вами утверждена великая пропасть» (Лк. 16:26) — эти слова Авраама суть диагноз нашего настоящего. Богач и Лазарь жили бок о бок, рядом, встречались у одних ворот — и пропасть уже была. Смерть лишь обнажила то, что было выстроено при жизни изо дня в день — невниманием, мимохождением, привычкой не видеть.
«При дверях наших лежит Лазарь, — говорил настоятель, — и мы проходим мимо, как будто он положен не к нам». Мы слышали это — и наше сердце узнавало себя.
Богач имел имя — роскошь, пиры, виссон (Лк. 16:19). Лазарь имел только язвы и псов (Лк. 16:21). Но Писание сохранило имя нищего — и не сохранило имени богатого. Настоятель напомнил нам об этом парадоксе с той тихой силой, которая бывает ярче всякого красноречия: «Господь именует нищего и не знает имени богатого. Не ищи себе имени в глазах мира — ищи имени, написанного на небесах» (Лк. 10:20). Нам открылось, что подлинное бессмертие — не в памяти людской, а в том, узнан ли ты Богом (Мф. 7:23).
Евангельское зачало звучало в воскресенье, когда Церковь уже предвкушает грядущее: в следующее воскресенье — Вход Господень в Иерусалим, а между ними — воскрешение Лазаря Четверодневного. Настоятель связал эти нити воедино. Тот Лазарь из Вифании, которого Господь воззвал из гроба (Ин. 11:43–44), стал для первосвященников поводом не к вере, а к ожесточению: «положиша в сердцах своих убити и его» (Ин. 12:10), дабы не было живого свидетельства о силе Христовой. Так исполнилось слово притчи: «аще и кто из мертвых воскреснет — не поверят» (Лк. 16:31).
«Чудо не размягчает ожесточенное сердце, — сказал настоятель. — Знамение не заменяет покаяния. Господь дает нам Слово — и этого достаточно, если мы хотим слышать. И этого мало — если мы закрыли уши».
Мы стояли и чувствовали тяжесть этих слов. Мы, имеющие Писание, ищем знамений (Ин. 4:48). Мы, слышащие Евангелие, ждем чуда, которое наконец нас переменит — само, без нашего усилия?..
Но проповедь не оставила нас в осуждении. Настоятель обратил наш взор к тому, о чем говорит апостол Павел: «Встань, спящий, и воскресни из мертвых» (Еф. 5:14). Воскресение, которого мы ждем в конце, начинается сейчас — в покаянии, в обращении к ближнему, в том малом делании любви, которое Господь называет «верностью в немногом» (Лк. 16:10). «Пропасть, которую мы строим всю жизнь, — говорил он, — можно перейти только здесь, в этой жизни. И перейти ее можно лишь одним: простереть над ней крепкий мост — дела любви, внимание к страждущему, милость к тому, кто лежит у наших ворот».
Великий пост — это и есть упражнение в этом переходе. От смерти — к Жизни (Ин. 5:24). От каменного сердца — к сердцу плотяному (Иез. 36:26). От имени, которое знает мир, — к имени, которое дает Бог.
Мы вышли из храма, неся в себе этот вопрос — не как укор, а как живое семя: кто лежит у моих ворот? Чьего голоса я не слышу? Какую пропасть я строю — и не вижу?
Пост почти завершен. Но глагол Вечности — только усиливается.